В семь лет возник вопрос: почему можно говорить одно, а делать другое?
Об этом был разговор с одноклассником. Он долго слушал. После разговора вопрос остался.
Он возвращался в семье и близких отношениях. Почему рядом с близкими человек бывает одним, а за дверью становится другим? Что меняется вместе с местом и ролью? Почему слова «мать», «отец», «семья» уже есть, а вопрос о том, замечают ли друг друга, остаётся?
Слово «мама» было. Ощущение, что тебя не замечают, оставалось.
Были долгие отношения, попытки понять близких, расставания и утраты. Вопрос о любви становился конкретным: что происходит между людьми, когда произносится «люблю»? Куда направлены глаза? Продолжается ли слушание? Что происходит, когда другой говорит о том, что с ним случилось?
Слово «внимание» не смотрит и не слушает вместо того, кто его произносит.
В одном из рассказов о пережитом появилась строка:
Я простил её сразу, но еще 3 года пытался простить всем собой
В одной строке соседствуют «простил её сразу» и «еще 3 года пытался простить всем собой». Здесь сопоставлены две формулировки; сами годы и попытки этой строкой не предъявлены.
Три года названы в этой строке. Чтение строки не становится проживанием названных лет.
Постепенно менялся сам вопрос. От расхождения слов и действий внимание обращалось к тому, как описание получает место описываемого.
На каком основании написанную букву «я» относят к себе? Что добавляет пояснение «это я»? Если к слову «любовь» добавить описание, перестанет ли это описание быть написанным? Начинают ли буквы в слове «думать» думать?
Эти вопросы возникали при рассмотрении собственного опыта. Они возвращали к тому, что написано: «я» — буква, «любовь» — слово, «думать» — слово. Дальнейшее объяснение добавляет запись. Оно тоже подлежит рассмотрению.
Так возникла формулировка, к которой возвращаются исследования:
Буквы, сложенные в слова, не становятся тем, что называют.
Граница касается и слов «значение», «понимание», «человек», «внимание», «происходящее». Если одно слово объясняется через другие, вопрос относится и к этим написаниям. Определение, формула и вывод рассматриваются в том же порядке. Название дисциплины не создаёт исключения.
Из этого сложилась процедура: сохранить предъявленную запись; отдельно записать её прочтение и указать, что добавлено в этой формулировке; изложить основания такого прочтения. Затем применить тот же разбор к записанным основаниям.
Этот порядок связывает исследования beforeword. Его можно применить к описанию себя, чужому сообщению, школьной оценке, подписи к изображению, математической формуле и ответу ИИ. В каждом случае остаётся вопрос: что написано в исходной строке и что добавлено в записанном прочтении?
Рядом с отметкой может быть написано «неспособный», рядом с именем — описание намерения, рядом с ответом — «вопрос закрыт». В каждом случае можно отдельно рассмотреть исходную запись и добавленное пояснение. Если в разбор вводится основание пояснения, его запись и способ применения также нужно показать.
На каком основании к записи добавлено именно это пояснение? Что им предлагают назвать? Само основание тоже входит в разбор: письменное объяснение остаётся текстом и тогда, когда им обосновывают другую запись.
Даже самое подробное описание не становится тем, что описывает.
Детский разговор, отношения, утраты и прощение здесь названы словами. Эта история также подлежит рассмотрению: её изложение само по себе не устанавливает выводов исследований.
Граница применяется и к этому рассказу, и к написанной здесь границе.
Буквы, сложенные в слова, не становятся тем, что называют.